Previous Entry Поделиться
Какие чувства испытывает исполнитель приговора.
Сам по себе
sam_pose6e
На проходной я показал документы, ответил на привычные вопросы, имею ли при себе оружие и прочее, аккуратно защелкнул за собой последнюю дверь и вошел во двор следственного изолятора. Кабинет находился в административной части. Увидев меня на пороге, знакомый приветливо кивнул и показал на свободный стул. Здесь же сидели еще два офицера званием помладше и грузный старик с багровым лицом и остатками седых волос на крупной лысине. Закончив разговор, хозяин кабинета отпустил офицеров и внимательно глянул на меня. В глазах его прыгали веселые бесенята.
     – Как жизнь? – спросил он меня.
     – Помаленьку.
     – Хочу предложить тебе футурологическую тему из реалий нашей жизни: что будет, когда заключенным нечего будет кушать. Исходные данные я тебе дам: сколько миллионов рублей мы задолжали хлебозаводу, сколько за воду, электричество. И что будет, если нас перестанут финансировать – а дело к этому идет, отключат воду, свет... Каково?

– Да об этом уже писано-переписано. Вот если бы представить, что отчаявшиеся от безденежья контролеры за плату стали оптом выпускать в город зэков, скажем, на заработки – вот это было бы уже поинтересней.
     Старик, сидевший напротив меня, усмехнулся.
     А я, чтобы прощупать его, аккуратно перевел разговор в плоскость всеобщего бардака, который начался с приходом демократов. Захотелось выяснить, что это за человек.
     Он же, непослушными пальцами вытащив из пачки «Примы» сигарету, заметил хрипловатым голосом:
     – Это не бардак, молодой человек! Это величайшее преступление! Когда половину страны разворовали, а другую продали – это не просто беспорядок, это организованное уничтожение нашей Родины.
     – Вот только судить их никто уже не сможет! – поддержал я его строгую не мысль – формулу.
     – Кого судить? Верхушка воры, а остальные внизу подворовывают. Их-то и сажают. Вон, Петрович говорит, скоро зэков кормить будет нечем. А они говорят, мы голодовки не объявляли! И я не объявлял! А мне пенсию такую платят, что впору на паперть идти. А у меня мать парализованная, в маразме, жена... И скажи, журналист, как мне их кормить? Вот такие дела!
     Петрович, не вмешиваясь, слушал наш разговор, поглядывая то на меня, то на старика.
     Старик потушил окурок, это удалось ему с третьей или четвертой попытки, бросил взгляд из-под кустистых бровей.
     – Значит, интерес у вас есть к исполнению исключительной меры наказания? – неожиданно спросил он.
     А я и думать забыл о своей старой задумке. Значит, щупали меня.
     – Есть, – ответил я, стараясь сдержать поспешные вопросы.
     – А зачем? Жареная тема?
     И действительно – зачем? В попытках узнать запретное я так и не задавался вопросом: для чего вообще нужно говорить о запредельном – о том, как «убивает государство».
     Ответил примерно так:
     – Чтоб знали, что все это с преступниками происходит на самом деле, что казнь не заменяют на урановые рудники, чтоб знали, что от наказания не уйти...
     – Ну, что, вас оставить? – спросил Петрович.
     – Зачем? – Старик поднялся и оказался еще выше ростом, чем я предполагал. – Мы пойдем на волю. Прогуляемся. Весна на дворе... Вы не против, молодой человек?
     Я согласился. В тюрьме не надышишься...
     – Я люблю гулять по городу просто так, ничего не делая и никуда не спеша, – заметил мой новый собеседник, когда мы вышли за железные ворота. – Когда служил в СИЗО, всегда после работы хоть полчаса, но бродил на воздухе.
      – И часто приходилось выполнять эту миссию? – не удержался я от вопроса.
     – Ну, не каждый же день... Иной раз на несколько месяцев перерыв, а потом сразу двоих подряд. Раньше ведь много статей было под вышку...
      – И за экономические преступления, – заметил я. – Сейчас «теневики» в миллиардерах ходят, уважаемые граждане, в депутаты их выдвигают. Скажите, вы не сожалеете, что были расстреляны люди, которые обвинялись только лишь в расхищении социалистической собственности?
     Я задал вопрос и спохватился.
     Но мой собеседник и не думал замыкаться или сердиться.
     – Я тогда считал и сейчас так считаю, что очищал наше общество от подонков. Санитаром работал, ясно? И мне все равно было, кто он – убийца, насильник или вор, который грабил народ. Рука не дрожала.
      – Ну вы хоть знали, кого расстреливали?
     – Конечно. По закону я имел право на предварительное ознакомление с делом.
      – А потом лоб – зеленкой?..
     – Да не лоб... Как было: приходила правительственная телеграмма, там, значит, выписка. Такому-то отказано в прошении о помиловании. Тогда, кажется, Президиум Верховного Совета этим занимался. И приходили в камеру и сообщали... Просто, без всяких церемоний: «Собирайся, гад, в расход тебя пускаем!» Шучу, конечно... Надевали наручники за спину, иногда брили.
      – И они как – вырывались, кричали?
     – Это общее заблуждение... Из сотни, насколько я знаю и от других слышал, – один-два человека что-то там из себя строят. Блатной «король» какой-нибудь, авторитет, мог повыпендриваться. А так – идут как бараны под нож. Кто-то блюет, кто в штаны обмочится или похуже... Бывает, под руки приходится тащить – ноги отказывают. Многие плачут...
      – Пощады просят?
     – Все молча... Это шок. Представь, утром встал, съел завтрак. Каждый ведь надеется, что его помилуют. И в постоянном напряжении. А тут приходят без предупреждения, обыскивают, заламывают руки, и вот жить тебе осталось всего несколько минут. Ноги ватные, двое по бокам, тащат по коридору, потом через башню, ступени вниз. Черным цветом были выкрашены, как помню. И кафель по стене – тоже черный с темно-красной полосой. Грамотно сделано, чтоб настраивало на траурный лад. Наш начальник тюрьмы – мой собеседник назвал фамилию – называл это траурной эстетикой. И на ступеньках, помню, тоже заставил две красные каемки нанести... А дальше дверь черная, железная. За ней три помещения. Третье без окон – глухое. Там короб стоял – пулеулавливатель. Все входим туда – я, начальник тюрьмы, как положено, прокурор по надзору, врач, ну и конвой... Ставим его на колени – он даже не сопротивляется. Выстрел производится в затылок – из штатного оружия – пистолета Макарова. Потом врач констатирует смерть, пишут акт. Труп пакуют в целлофановый мешок и выносят. Тут же в соседнем помещении гараж на одну машину – микроавтобус, «УАЗ» с синим спецсигналом. Без права досмотра в пути. Сделает пару ложных кругов по территории, чтоб никто из любопытствующих не прознал про «спецгруз», – и в городской крематорий. Тело выдавать запрещено.
      – А потом?
     – Как положено, кто-то из конвоя смоет из шланга кровь, там сток в центре помещения. Сам помоешься в душе, там же, в первой комнате. От гадости всей этой отделаться... Потом наверху стол накрывают. Обедаем вчетвером – начальник тюрьмы, врач, я и прокурор. Естественно, водка стоит. Пей сколько душа просит.
      – Ваши коллеги не знали, что вы исполняете приговоры?
     – Нет. С этим очень строго. Может, кто и догадывался. Я обычным контролером был.
      – А жена?
     – Однажды я рассказал ей об этом. Как восприняла? Нормально. Старая закалка.
      – А деньги за это платили?
     – Премии выплачивали. А то кто бы согласился? Иногда на исполнение из других мест приезжали. Но я в лицо никого не видел...
      – Тяжело стрелять в человека?
     – В преступника... – сразу поправил он. После паузы добавил: – Первый раз было не по себе. Но я сказал себе: «Это убийца и мразь. А ты ему должен отомстить за тех, кого он убил...»
      – А было кого-то жаль убивать?
     – Не было. И больше об этом лучше не спрашивайте... Меня зэки в тюрьме боялись и уважали. Я любого мог обломать. Это сейчас у меня не то здоровье... Один, помню, решил донять. Повесился на ручке, точнее, сам на коленях, в сторону откинулся. Я взял за эту веревку, приподнял его над полом, он потрепыхался, я опустил. «Следы есть на шее, – говорю, – вот это по-настоящему вешался. Еще хочешь?» – «Нет!»
      – А вы за отмену смертной казни?
     – Какая может быть отмена? Ты спроси у самих осужденных – они все тебе скажут, что нужна смертная казнь – как сдерживающая мера для всяких отмороженных, как сейчас говорят. Вон, в Италии отменили смертную казнь, сколько у них следователей, прокуроров после этого постреляли. И этого, Альдо Моро... На Западе, может, и созрели, а у нас, в России, еще рано. Я вон нынешнему начальнику тюрьмы сказал: поторопились там склад сделать. По нашим лихим временам еще все вернется...
     Мы распрощались. Я ощутил крепкое рукопожатие, представив на мгновение, как мой собеседник поднимал ствол пистолета, верша приговор «от лица государства». Через несколько шагов оглянулся. Он уходил неторопливой грузной походкой, ничем не выделяясь среди весенней толпы. А у меня осталось ощущение, что он еще о чем-то не сказал.


Из книги Сергея Дышева

  • 1
  • 1
?

Log in

No account? Create an account